В июле этого года в Дагестане заработала кадровая программа «Команда Дагестана». О ее запуске сообщил врио главы республики Федор Щукин. Перспективным участникам обещали управленческие должности. К середине августа на участие в программе подали больше 4 тысяч заявок, а на официальном сайте программы периодически появляются новости о первых назначениях. Заявку подала и врач ультразвуковой диагностики Эльнара Расулова, которая, обойдя медучреждения Южного Дагестана, пришла к печальному выводу о помощи онкобольным.

О программе «Команда Дагестана» впервые сообщил врио главы республики Федор Щукин. По его словам, это — открытая, прозрачная и понятная система поиска, отбора, развития и карьерного сопровождения профессионалов. «Здесь не будет никаких внутренних договоренностей и «своих» людей», — обещал глава в своем Telegram-канале.

Врачом в Дагестане героиня нашего интервью Эльнара Расулова работает лишь год. После более чем десятилетнего опыта работы в системе здравоохранения Москвы она устроилась в Центральную городскую больницу Дербента (ЦГБ Дербента).

Молодой врач росла в обычной многодетной семье в селе Куллар Дербентского района. «У меня не было ни крутых родственников, ни особых связей. Всегда рассчитывала на себя и свои знания», — говорит Расулова. Из детских увлечений ей запомнилась игра в доктора. Даже сейчас, когда Расулова встречает родственников постарше, они с улыбкой вспоминают, как маленькая Эльнара ходила с игрушечным дипломатом, полным медицинских инструментов.

«Возможно, — размышляла Расулова во время интервью, — на выбор профессии повлияли наличие сестры-инвалида детства, болезни мамы, уход за тяжелобольной бабушкой».

Два предложения

— Участие в проекте «Команда Дагестана» — это ваш личный выбор? Или кто-то из окружения подтолкнул?

— Когда я с детьми и мужем вернулась из столицы в Дагестан, разница в здравоохранении здесь и там стала очевидной. Контраст большой. Хочется что-то изменить, но обычный врач не сможет. Я с детства интересовалась политикой, новостями. Помню, как мы с отцом сидели у телевизора в 20:00. С приходом новых руководителей, Федора Вячеславовича и Магомеда Исрафиловича, я стала больше следить за новостями. Они, как мне показалось, быстро увидели проблемы республики и вникли в них.

Увидев новость о «Команде Дагестана», решила воспользоваться случаем. Поделилась только с мужем. Он всегда меня поддерживает, а иногда и тормозит, открывает глаза и убеждает, если что-то не так. Я всегда к нему прислушиваюсь или усердно убеждаю.

— Вы благодаря проекту получили должность заведующей отделением лучевой диагностики ЦГБ Дербента. Ваши надежды оправдались или вы рассчитывали на работу в органах власти? Например, на должность заместителя в минздраве.

— Я не строила иллюзий по поводу места в министерстве. Не было мысли: «Ура, я буду работать в минздраве!» Мне предложили позицию, где мой опыт в лучевой диагностике максимально востребован. Ответственная должность — это необязательно кресло в Махачкале. Замминистра — это управление сверху, а заведование отделением — управление изнутри.

— Получается, эта вакансия в дербентской больнице была свободна? Других претендентов на нее не было? Так часто бывает, и я в своей практике журналиста тоже сталкивалась с тем, что в медучреждениях возникают конфликты из-за руководящих должностей.

— Там был человек, курировавший отделение, но не являвшийся заведующим. Отделение большое, с несколькими филиалами и стационаром. Я поняла, что не все соглашались брать на себя такую ответственность.

Конфликтов у меня не было, меня коллеги приняли хорошо. Руководитель Ислам Усманович лично поздравил меня. Он был рад, что его сотрудник стал частью команды Дагестана. Я им очень благодарна за поддержку.

— Вам только эту должность предложили или были еще варианты?

— Главврач Ислам Мурадов предложил мне возглавить поликлинику, но я отказалась.

На следующий день мне позвонил министр здравоохранения Алиомар Камилович. Он убедил, что заведование поликлиникой — важный этап в карьере, трамплин. С этого нужно начинать руководящую деятельность. Я его послушала, поняла, что он прав, но все-таки не согласилась на заведование поликлиникой.

На следующий день мне Ислам Усманович предложил стать заведующей отделением лучевой диагностики. Он объяснил, что хочет объединить два отделения и это направление требует особого внимания. Я согласилась.

— Насколько вы были уверены в себе на этапе отбора?

— На этапе отбора я не волновалась в смысле «а вдруг меня не выберут», я волновалась в другом смысле: смогу ли сделать то, что от меня ждут. У меня был опыт работы в московских клиниках, я видела, как должна работать медицина. И понимала: то, что я знаю, здесь нужно и я могу это использовать. Поэтому я шла не просить должность, а предложить свои знания. Это давало внутреннюю уверенность.

— В целом вы всегда уверены в себе и своем профессионализме?

–— Мне очень нравится моя работа. У меня есть достаточный опыт в многопрофильных больницах Москвы. Во Флагманском центре экстренной помощи Боткина я могла проводить до 200 исследований в день, в онкологической больнице №62 — до 30 пункций онкопациентам. Этот опыт дал мне уверенность в работе, но я не останавливаюсь и продолжаю развиваться.

— Сидя перед Щукиным, Рамазановым, вы испытывали какое-то особое волнение? Или были спокойны и воспринимали их как, допустим, коллег? В целом был ли трепет перед большими чиновниками?

— Волнение, конечно, было, и было бы странно, если бы его не было. Все-таки это руководители республики, люди, принимающие решения. Я же живой человек. Но это было не волнение от того, что «я сижу перед большими чиновниками». Это было волнение от ответственности, осознания того, что сейчас от нашего разговора зависит очень многое. Я воспринимала их не как «начальство», а как людей, которые тоже хотят, чтобы в республике было лучше. У нас была общая цель. И когда ты понимаешь, что цель общая, трепет уходит. Остается рабочий настрой. Что касается трепета перед чиновниками — я его не испытываю. Я уважаю должности и людей, которые их занимают. Но уважение — это не страх. Я привыкла говорить по делу, а не по чину. Мне кажется, это правильный подход и для врача, и для руководителя.

Стадия №4

— С чем вы пришли на программу, какую проблему озвучили на собеседовании перед главой и премьером?

— Когда в Москве во время работы в Боткинской больнице, в 62-й онкобольнице ко мне приходили пациенты из Дагестана, они говорили: «Ой, здесь у вас так хорошо, а в Дагестане — плохо». А из нашей республики приходило очень много пациентов. Поэтому было очень интересно, как тут идет работа. И когда я только устраивалась в ЦГБ Дербента, я уговорила мужа поехать по медучреждениям Юждага. Поехали в поликлиники Хивского, Табасаранского, Сулейман-Стальского, Магарамкентского, Дербентского районов. Я рассказывала коллегам, какие манипуляции провожу, о своем опыте с онкопациентами и просила их рассказать, как эта работа налажена у них. Познакомившись с местными онкологами, хирургами, эндокринологами, я объединила их в одну группу в мессенджере. Это группа для оказания помощи онкологическим пациентам, людям с подозрением на онкологию из этих районов. То есть я с разрешения руководства ЦГБ принимаю пациентов из других районов Юждага в нашей городской больнице по ОМС: беру пункцию, провожу манипуляции, которые раньше не проводили здесь. Так как с онкосопровождением в Юждаге серьезные проблемы, я предложила создать в Дербенте Центр амбулаторной онкологической помощи (ЦАОП), в котором могло бы обслуживаться население Юждага.

— О каких проблемах идет речь? Что вы услышали от районных коллег?

— Была очень удивлена, когда я пообщалась с хирургом из Хивского района. Он сказал, что выявляемость онкологии только на последних стадиях. И при выявлении 4 стадии пациент никуда не едет лечиться. У них только на поздних стадиях выявляемость, диагностики никакой нет. И в других районах повторяется то же самое. В районах, конечно, в несколько раз хуже, чем в городе. Нехватка кадров тоже. В одном из районов, например, хирург был вместо онколога.  Поэтому я и предлагала ЦАОП: пациенты записываются по удобной программе, проходят полное обследование, при выявлении онкологии — получают лечение. ЦАОП нацелены на раннее выявление болезни.

— Что показывают пункции?

— Очень много случаев выявления онкологии, о которой люди не знали. Им говорили ехать в Махачкалу, но они не ездили, потому что то далеко, то неудобно, то некомфортно.

— Отправляли в Махачкалу, потому что в Юждаге вообще не проводят такие манипуляции?

— В нашем ЦГБ официально специалиста, который проводил пункцию, не было. Оперирующий хирург иногда брал пункцию своим пациентам, а так, чтобы системно пункцию брали в поликлинике, — такого не было. А в районах Юждага никогда ее не брали и не берут сейчас.

— Вы представлялись в качестве руководителя ЦАОП?

— Нет, для меня главное, чтобы его создали. И все.

— Как отреагировали на предложение создать?

— Вроде бы согласовали, что будут делать, а когда могут начать, я пока не знаю.

— Вы можете сказать, что именно благодаря опыту работы в Центральной России, в Москве, вы поняли ситуацию в Дагестане, в частности в Юждаге, и поняли, что можно предпринять?

— Контраст видишь в сравнении. Думаю, если бы я постоянно работала здесь, у меня не возникло бы мысли собирать информацию о состоянии медицины в районах.

Там люди знают свои права

— Вы работали в разных медучреждениях Москвы и вернулись в Дербент. Как я поняла, расставание с Боткинской больницей было болезненным для вас. Может, так же болезненно вы покидали и другие места работы. Не ошибаюсь ли я в своем мнении? А если ошибаюсь, почему вы ушли, почему не остались в той же Боткинской? Разве это не круче для врача?

— Расставание с Боткинской было непростым. Это место, где я выросла как специалист, где у меня остались коллеги, я очень часто вспоминаю, и бывают моменты, когда хочу обратно.

Но для меня круто — это не только статус клиник, а то, что я смогу сделать для тех, кто нуждается в помощи, и где я смогу использовать свои знания, навыки для блага народа Дагестана. Это наша Родина, и мне не все равно, что и как тут происходит.

Я ушла из Боткинской больницы в никуда в смысле профессии. Я ушла, чтобы вернуться домой, выбрав не то, что круче, а то, что важнее для меня и моей семьи. Я не исключаю вероятности, что мы переедем, но пока мы держимся тут.

Переехали все-таки в первую очередь из-за детей, хотелось, чтобы они росли в нашей культуре. Думали о родителях, которые не молодеют, и с годами тянет к себе на Родину. Мы туда переехали в 2013 году и в Дагестане, можно сказать, не жили, не работали в осознанной взрослой жизни. И в Дербенте до этого я не жила, мы в детстве раз в год могли приехать сюда перед школой за одеждой.

— Можете рассказать о самых запоминающихся случаях в своей медицинской практике? О случаях, которые оставили отпечаток в вашей душе?

— Было тяжело работать во Флагманском центре Боткинской больницы, где суточные дежурства, туда привозили крайне тяжелых пациентов. Очень хорошо помню ночь дежурства, когда был теракт в «Крокус Сити Холл». Приехали старшие руководители, вызвали дополнительных сотрудников. Очень сильно мы переживали. Из пострадавших особенно запомнилась молодая девушка, она была в тяжелом состоянии в реанимации. Мы каждый час подходили, проводили УЗИ до утра, она уже была никакой. Помню, на седьмой день она очнулась, но уже не понимала, где она, что она тут делает. С ней рядом сидела мама, показывала фотографии ее детей, но она смотрела в никуда. И тогда понимаешь, за день может измениться все в твоей жизни, и неизвестно, в какую сторону, а этот человек просто пошел погулять в торговый центр.

— Какие проблемы в сфере здравоохранения Дагестана вы видите? У людей складывается впечатление, что государственная, так называемая бесплатная медицина сильно хромает, вынуждая людей обращаться в частные клиники.

— Я вижу три главные проблемы. Не хватает врачей. Молодые специалисты не хотят работать в районах, потому что там не всегда хорошие условия для жизни и работы. Без врачей не будет нормальной диагностики и лечения. Во-вторых, сложно записаться на прием и пройти все необходимые процедуры. Все это можно было бы сделать быстрее и удобнее. В-третьих, люди не всегда верят, что в государственной больнице им помогут. Доверие нельзя просто так вернуть. Его можно вернуть, если пациенты увидят, что диагностика работает хорошо, что врачи внимательны и лечение эффективно. Это долгий процесс, но его нужно пройти.

Еще хочу сказать, что в Москве пациент знает свои права. Он не сидит просто, если не может получить помощь или попасть к врачу. Он пишет жалобу, и по жалобам там Департамент здравоохранения Москвы работает. Здесь, к примеру, такого нет, люди не пишут официальные жалобы. Вот в нашей дербентской больнице сейчас главврач лично взял на контроль жалобы. Он оставил свой номер, ему пишут, он над ними работает.

И не скажу, что медицина в Дагестане самая плохая. Я как-то подрабатывала в медучреждении Подмосковья — там тоже были проблемы. Но Москва рядом…

— На что больше всего жалуются?

— На то, что не могут записаться.

Почему болеют женщины

— Исходя из своего опыта работы, вы можете сказать, что дагестанцы — это люди, которые не заботятся о своем здоровье?

— Дагестанцы и москвичи по-разному относятся к здоровью. Это зависит не от национальности, а от условий жизни. На своем опыте я вижу, что запущенных случаев здоровья много. Пациенты в возрасте 60 лет приходят на УЗИ впервые или говорят, что не были у гинеколога 30 лет. Но я не могу сказать, что люди равнодушны к своему здоровью. Чаще всего причина в том, что они не могли попасть к врачу вовремя. Поэтому я говорю о необходимости центра амбулаторной онкологической помощи. Из Хивского или Ахтынского района, чтобы получить онкологическую помощь, нужно ехать в Махачкалу. Те, кто не успевает на вечернюю маршрутку и не имеет возможности остаться в городе, просто не едут. Человек хочет поехать, но нет возможности и ресурсов. Но в любом случае надо искать выходы, обращаться за помощью к кому-нибудь.

Многие женщины из горных сел часто откладывают визит к врачу, заботясь о других: муже, детях, родителях, нет времени, возможности оставить семью, нет денег. Стыд тоже играет роль. Женщина может стесняться обратиться к врачу-мужчине или рассказать о проблеме.

Онкология у нас молодеет, не только у нас — в мире. Очень часто в последнее время наблюдаю выявляемость у людей в возрасте 37, 40, 45 лет. Часто из-за стресса. Когда я общаюсь с женщинами с раком молочной железы, спрашиваю, когда все началось, с чем вы связываете, что у вас произошло — 88% это те, кто впал в депрессию из-за стресса.

— С чем в основном связан стресс у женщин, что они вам рассказывают на приеме?

— Женщины сами по себе эмоциональны. Мужчины более сдержанные. Например, когда я подрабатывала в частной клинике в Белиджи, ко мне приходили девушки молодые, измученные: большие семьи, у мужа если нет работы, они зависят от родителей и живут с родителями… Две семьи в одном доме — нелегко. И все-таки идет ущемление этой невесты. Было очень много пациенток, которые выглядели старше своего возраста. Здесь в Дербенте чуть получше с этим, спокойнее для женщин.

— То есть это связано с погодой в доме.

— Да… от мужа, наверное, больше.

— Вы часто отдельно останавливаетесь на женщинах.

— В последнее время замечаю серьезную проблему: многие женщины в Дагестане перекраивают себя с помощью косметологических процедур разного вида, и не только на лицо. Нужно найти в себе силы остановиться. Мне кажется, чрезмерность в косметологических вмешательствах связана с нехваткой внимания со стороны мужчин. Мужчины должны заботиться о своих женщинах. Больно видеть, как внешность становится важнее здоровья.

— Вы даете советы по здоровому образу жизни. А насколько вы сами дисциплинированный человек в плане ЗОЖ?

— Я не идеальна, но стараюсь заботиться о себе. Иногда устаю и ем невовремя, забываю про спорт. Это нормально. Но есть несколько правил, которым я следую: сон, вода и движение. Стараюсь ходить пешком, когда есть время. Не всегда получается, но я стараюсь. Посещаю спортзал 2 раза в неделю.

Красота — это отражение внутреннего мира. Если человек счастлив, занимается любимым делом и имеет цель, это заметно. Такой человек обычно бывает здоровее.

Амина Магомедова